30.04.2020

Истории ликвидаторов (Часть-1)

Фото и видео:

Николай Александрович Штейнберг


За период с 1986 год и до настоящего времени в ликвидации аварии на Чернобыльской атомной электростанции принимало участие более 800 тысяч человек. Это люди, которые выполняли абсолютно разные работы как на территории станции, так и на территории всей зоны. У каждого ликвидатора есть своя история за период жизни проведенной в зоне, свое видение тех событий и своя доза, полученная за то время, которое было проведено в зоне. В этой статье мы поделимся историей одного человека, известного в узких кругах, который работал на Чернобыльской АЭС и принимал непосредственное участие в ликвидации аварии в то страшное время.

 

Штейнберг Николай Александрович, родился в 1947 году в г. Кировоград Украинской ССР. В 1971 году он закончил кафедру «Атомные электростанции» Московского энергетического института. С 1971 по 1983 год работал на Чернобыльской АЭС. В период с 1983–1986 год работал на Балаковской АЭС. Штейнберг прошел путь от инженера до заместителя главного инженера. После аварии 1986 года в мае занял должность главного инженера Чернобыльской АЭС. Спустя год в апреле 87 получил должность заместителя председателя Госатомэнергонадзора СССР. В августе 1991 года, назначен председателем Государственного комитета Украины по ядерной и радиационной безопасности. С 2002–2006 год, Николай Штейнберг занимал должность заместителя Министра топлива и энергетики Украины. В настоящее время занимается инженерным и консультативным бизнесом, принимает участие в работе профессиональных обществ и консультативных органов, является председателем Совета по реакторной безопасности при Председателе Государственного комитета Украины по ядерному регулированию. Также Николай Штейнберг быв в составе группы экспертов, которые работали над дополнением доклада INSAG-7 по причинам аварии на Чернобыльской атомной электростанции.

 

Сразу после окончания института я приехал на строительную площадку ЧАЭС. Это было 8 марта 1971 года. Как сейчас помню тогда было много снега, был сильный и колючий ветер. На тот момент в Припяти выстраивались первые общежития на въезде в город. На тот момент была хорошая материальная база. Первый микрорайон вообще вырос на глазах. Нашей задачей было успевать сажать деревья. Как говорится в поговорке, что нормальный мужчина должен построить дом, вырастить сына и посадить дерево, то с последним у нас проблем не было. В общем, как и с детьми. Детей в Припяти было очень много. Где-то в 1972 году ко мне в гости приехала матушка и она была шокирована тем, сколько у нас в городе детей. В то время никто не контролировал детишек как сейчас. Утром убежал гулять, вечером вернулся. Так мать и сказала, что это кошмар какой-то. Одни детские коляски, дети и беременные женщины. На самом деле, припятчане очень любили свой город. Он был удобный, красивый, все находилось в пешей доступности. После рождения второго ребенка мы переехали в квартиру по улице Курчатова. Жили тогда на третьем этаже. Под боком центр города. В центре прекрасный дворец культуры. Я много ездил, но мало видел таких.

 

Про саму аварию.

 

В ту ночь совпало несколько причин. Во-первых, недостатки самого проекта. Они вышей степени серьезные. К сожалению, они были известны задолго до 86 года. Большой проблемой было то, что эти недостатки небыли донесены до персонала, который работал на пульте управления реактором. И самой большой бедой также было то, что проектировщики знали об этих недостатках, но не понимали их последствий. В ту ночь персонал не почувствовал ту грань, которая стала опасной хотя формально они действовали по существу кроме пары нарушений. Собственно эти нарушения не вели на прямую к аварии. В итоге получилось так, что реактор нужно было заглушить нажатием аварийного «тормоза», а он начал разгон и в итоге взорвался. Сегодня до сих пор ведутся споры о том, кто виноват. Но для нормального человека это в голове не укладывается как так… То есть вот вам аналогия. Я управляю автомобилем и мне нужно остановиться, я нажимаю педаль тормоза, а он разгоняется. Абсурд какой-то выходит…

 

В ночь на 6 мая я вышел в машинный зал. Это огромное помещение длиной чуть больше 800 метров, где расположены турбины и огромное количество электрооборудования. Возле 7 турбины была разбита кровля, звезды в небе светились. Работал только аварийный свет где-то на сливе масла и стояла гробовая тишина, что было бы нехарактерно для нормального режима работы АЭС. И стоял дикий запах озона из-за высокой ионизации воздуха.

 

Третий блок находился в достаточно сложной ситуации. Многие системы были повреждены в связи с тем, что без нашего согласования в первые числа на территорию были запущены войска для работ по ликвидации аварии. Это привело к тому, что был поврежден целый ряд трубопроводов, в том числе трубопроводов технической воды. Были моменты, когда мы совсем оставались без воды. То есть реактор, загруженный топливом в такой ситуации, бассейны выдержки, которые закипали… Крайне сложная ситуация и это было.

 

Штаб по ликвидации находился в убежище под административным корпусом ЧАЭС. Там стояли нары, столы, все курили. Хоть и пытались как-то разделять зоны на условно-чистые и т.д. но все равно из-за того, то приходилось работать в разных зонах уровни в помещении все равно были достаточно большие. Много столов было. За каждым столом находилось несколько человек от определенного министерства. Ощущения опасности на тот момент не было. Нагружало не это. Нагружали задачи, которые на нас выпали. Все было не стабильно. Проблем было много. Говорить о том, что все было гладко по ликвидации аварии нельзя. Вообще по-хорошему нужно было для начала остановиться, все обдумать и спланировать, но было не до этого. В привычках нашего общества, менталитета было не так. Главное ввязаться в бой, а потом разберемся.

 

Идиотизм не из-за героизма, а из-за непонимания.

 

Однажды была ситуация, когда мой подчиненный должен был провести замеры возле разрушенного реактора. Он взял ИМР с датчиками и поехал вдоль машинного зала. Спустя пару часов он вернулся, зашел в комнату, закрыл за собой дверь. Глаза у него были квадратные. Я у него спросил, что произошло? Он мне говорит: «Знаешь, там какие-то баки есть, я около них развернулся. Мощность дозы возле них 1800 рентген в час, а потом у меня зашкалил прибор. Там видны хвостовики кассет.» На следующее утро ко мне пришли три офицера. Им было приказано организовать уборку тех самых кассет с топливом, которые мы вчера обнаружили. Я им так и ответил, что, если они хотят умереть, это можно. Убрать там никто ничего не смог бы. Офицеры конечно же объяснили, что если не выполнят приказ, то вечером с них сорвут погоны и т.п. Я тогда попросил позвонить вышестоящему командованию, что бы то отменили приказ. Мне сказали, что их не послушают и мне пришлось лично связаться с генералом армии Герасимовым Иваном Александровичем. Он меня выслушал, все понял и приказ на смерть был отменен сразу же. На этом вроде бы как все было закончено. Вопрос. Как можно было такую задачу, а её поставил тогда кто-то из бывших командиров химических войск, убрать 1800 рентген в час при помощи людей? И при том, что этот уровень был зафиксирован с ИМРа на расстоянии больше 10 метров. Вблизи там конечно же было за 10 тысяч. Уровни свыше 2 тысяч рентген — называется смерть под лучом. То есть послать людей на выполнение этой задачи – это идиотизм! Идиотизм не из-за героизма, а из-за непонимания того, какую задачу человек ставит.

 

11 мая умер Саша Акимов. В ночь аварии он был начальником смены четвертого блока. Когда я уезжал, он переехал в мою квартиру. Я после этого решил приехать. Взял тогда БРДМ и приехал в Припять. Впечатление конечно было жуткое. Город, в котором несколько недель назад еще кипела жизнь оказался пустым. Пока проезжал по пути в Припять деревни, и они были тоже пустыми, не было такого чувства. А когда попал в город, где уже состоялась самостоятельная жизнь, родились дети, друзья все жили это было очень страшное впечатление… Сложно передать… Во-первых, по всему городу брошенные коляски. Во-вторых, масса домашних животных, которые гуляли по городу, кошки, собаки. Белье, которое сохло на балконах. Люди все так и ставили. Едешь, людей нет, а светофоры горят и полная пустота. Проехал тогда пол города и сам себе сказал, что больше сюда не приеду.

 

Для начала нужно было изменить настроение. Все же были подавленные в первые десять дней. Вся верхушка руководства вылетела в первые дни. Получалась так, что смена работала сама. Одного зам главного нет, второго зама нет, начальников цехов нет. То есть люди сами работали. Это раз. Вторым вопросом было – что будет с семьями. Где жить? Как жить? В первые 3-4 недели это было серьезным вопросом. Ну и третья, пожалуй, самая серьезная психологическая проблема – это чувство вины. Никто не знал, что произошло. Все же было сразу засекречено. На самой станции работаешь и не понимаешь толком, что происходит. Но чувство вины на коллективе все равно оставалось. Сегодня сложно об этом говорить. Наше общество не понимает, что значит «ради какой-то цели» трудиться, сражаться, отдавать свое здоровье. Это очень мешало что бы установить жесткий порядок с точки зрения радиационной безопасности и грамотного поведения. Проще говоря рвали на себе тельняшку и шли в бой.

 

Вспоминаю, что около 700-800 человек оставалось на станции к середине мая. Часть людей уже вывели. Кого-то нужно было подлечить, нужно было людям дать возможность устроить свою семью как-то, да и лишние люди были здесь не нужны, чтобы не облучать никого лишний раз. В таком режиме мы прожили где-то до конца июня пока не начались активные восстановительные работы.

 

На самом деле были задействованы все возможные ресурсы. И это еще один из вопросов «А нужно ли было?». То, что Чернобыль экономически добил СССР не вызывает никаких сомнений.

+
Не спешите закрывать страницу

Вы точно ознакомились со всеми предложениями и акциями нашей компании?