12.07.2020

Летопись мёртвого города (Часть - 2)

Воспоминания Александра Эсаулова 

Часть вторая

 

А потом был известный партхозактив, состоявшийся 26 апреля в 10 часов утра. В президиуме были члены бюро горкома и второй секретарь Киевского обкома партии В.Г. Маломуж. Слово для сообщения предоставили председателю исполкома В.П. Волошко.
   Сообщение оказалось неожиданно коротким, всего несколько предложений. Было сказано, что в 1.30 ночи произошла авария на четвертом блоке с частичным обрушением конструкций 4-го блока. Причины и размеры выясняются. Вот и все. Конечно, такая краткость вопросы не устранила, а породила их еще больше. Спрашивали, как быть со свадьбами, проводить ли занятия в школах, как быть с соревнованиями… На все вопросы дал ответ В.Г. Маломуж. Он сказал, что радиационная обстановка в городе нормальная, никакой опасности нет и в связи с этим главная задача – не допустить паники, все мероприятия должны быть проведены в запланированные сроки. С этой минуты все, что делалось любым руководителем, каждое его указание, каждый его шаг, действие, рассматривалось прежде всего через призму вопроса о возможности возникновения паники в городе.
   Не знаю, кто как, а я отнесся к словам В.Г. Маломужа с полным доверием. До аварии он пользовался авторитетом как грамотный, объективный руководитель, как человек, принимающий обоснованные решения, почему сейчас должно быть иначе? Раз второй секретарь обкома партии говорит о том, что опасности нет, почему в этом должны возникать сомнения? Кроме того, его слова подкреплялись и авторитетом организации, которую он представлял, и, конечно же, партийной дисциплиной, которую тоже никто не отменял.


   Советовался ли с кем-нибудь В.Г. Маломуж при принятии такого решения? Трудно предположить, что, побывав на станции и увидев все собственными глазами, он не доложил об увиденном первому секретарю обкома партии Г.И. Ревенко. А кому докладывал Григорий Иванович? С кем советовался он? Интересовался ли он или В.Г. Маломуж мнением специалистов? Не знаю. Однако, несмотря ни на что, в действиях В.Г. Маломужа четко проглядывалось лицо нашей известной и трижды проклятой перестраховки, только, к сожалению, она была направлена на заботу не о здоровье населения, а о сохранении чистоты областного мундира. Ведь одно дело, когда на территории области произошла авария локального, так сказать, порядка, которую можно ликвидировать без особой огласки, как было, например, в 1981 году, когда длительное время стоял первый энергоблок из-за разрыва одного из тепловыделяющих элементов. Кто знал об этой аварии? Кроме работников станции, почти никто, и все прошло тихо и мирно. Только вроде бы неожиданно сняли главного инженера станции Акинфиева да уложили новый асфальт на улице Ленина (от чего дорога стала только хуже, если честно). Минэнерго скорректировало план, станция его выполнила, все получили причитающееся, а станция по итогам пятилетки была представлена к ордену Ленина, о чем вообще-то после аварии сразу стыдливо замолчали. А ведь соответствующего Указа Президиума Верховного Совета СССР ждали со дня на день. А ведь это не слабо: это ордена и медали, а может быть, и золотые геройские звездочки. И вот так, за здорово живешь, все перечеркнуть? Перечеркнуть славу одной из лучших станций Союза? Сдать все позиции без борьбы? Ну уж нет! Надо постараться все сделать без шума и пыли, ведь удалось же в 1981 году, почему сейчас не удастся? Может, это не главная причина, почему В.П. Брюханов предоставил данные с умышленно заниженными уровнями заражения города, почему В.Г. Маломуж до последнего старался делать хорошую мину при плохой игре, но эта причина не из последних.
   Но ведь мало сказать, что то или это было сделано неправильно, самое главное – надо принять меры, чтобы в подобных ситуациях, которые могут возникнуть в будущем, ошибочные действия не повторились. Что для этого сделано? Насколько учтен опыт, полученный при аварии на ЧАЭС такой дорогой ценой? Пусть этот вопрос зададут себе те, кого это касается. Я знаю одно – никто меня не опрашивал, никто не задавал мне вопросов про тот опыт, который я получил, участвуя в этих событиях, нигде он не учтен и никому он не нужен. Взять хотя бы следующее. В городе было всего 167 автобусов и 533 грузовых автомобиля, из которых можно было приспособить под перевозку людей 266. По плану гражданской обороны население должно было собираться на сборных эвакуационных пунктах, часть из них размещаться в транспорте, а часть в пешем порядке двигаться в сторону Полесского. Что получилось на самом деле? Собирать людей на сборных эвакопунктах – значит держать людей на открытом воздухе и подвергать их ненужному облучению. Все машины оказались в зоне заражения. Что-то потом отмыли, но в основном они так и остались похороненными в зоне. Вести людей пешим порядком в сторону Полесского – все понимают сейчас, что это бред. В конечном итоге пришлось гнать из Киева 1100 автобусов, чтобы эвакуировать население. Учтен ли этот опыт в современных планах гражданской обороны?


   Родственники моей жены живут в 30-километровой зоне Хмельницкой АЭС. Я поинтересовался, розданы ли им йодосодержащие препараты. О том, как этими препаратами была обеспечена Припять, разговор впереди. Но ведь сейчас мы знаем (хотя специалисты знали и раньше, но сейчас знают ВСЕ!), что йодистые препараты надо принимать немедленно, через несколько часов это бесполезно! Поздно, Федя, пить боржоми, если печень отлетела! За несколько часов щитовидная железа набирает вместо нормального йода йод радиоактивный. Это прямой путь к ее заболеванию вплоть до рака. Так вот, никто нигде ничего не раздавал! Мы же уже наступали на эти грабли! Уже получили по лбу! У нас же всего пять АЭС (включая закрытую Чернобыльскую), неужели это так дорого? Да и какая дороговизна может оправдать заботу о здоровье людей?
   Таких вопросов множество. Не имея понятия, как уберечься от разбушевавшегося мирного атома, мы пришли в атомную эру. Получили. Это понятно. Так давайте учиться, если не на чужих ошибках, то хоть на своих!


   После партхозактива В.П. Волошко отправил меня в МСЧ-126.
   – Мало ли что там может случиться, – сказал он, – а там люди. Будь там, пока не позову.
   В сторону МСЧ-126 мы шли втроем: секретарь парторганизации медсанчасти (кажется, его фамилия была Белков), секретарь парткома Управления строительства ЧАЭС Ф.И. Шевцов и я. Шевцов возбужденно рассказывал:
   – …Я подъехал прямо к АБК-2 (административно-бытовой корпус), на проходную, ну, со стороны столовой, а там такой завал! Куски бетона раскиданы, арматура с большой палец толщиной порвана, как гнилые нитки! Ну и силища! Потом приглядываюсь – мама родная! Неужели графит? Ближе подошел – точно! Я как дал деру оттуда – думал, сердце выскочит!
   – Какой графит? – не понял я.
   – Ты что, Юрьевич, офонарел? Это же нутро реактора вывалилось! Это же полный п…ц!!!
   Был чудеснейший апрельский день, на небе – ни облачка, ветра – абсолютный ноль, на деревьях первые маленькие клейкие листочки. Множество горожан высыпало на улицы: гуляли мамы с колясками, люди шли в недавно открытый большой городской торговый центр, на пристань, в гаражный кооператив «Автолюбитель» (самая близкая к станции точка города), в общем, все было, как обычно. Как-то не вязалось все это с тем, что рассказывал Шевцов, в это просто не верилось, это было каким-то нереальным, далеким, несерьезным. Ну, авария, ну, серьезная. Есть пострадавшие, плохо, конечно, ну, куда уже деваться, раз случилось такое… Медицина у нас на уровне – поможет. Какие могут быть последствия? Ну, выходные улетели коту под хвост, опять блок полгода простоит, а значит, все планы годовые по выпуску и реализации продукции тоже летят, отдуваться теперь везде – где нужно и не нужно (и такие мысли тогда приходили в голову – кто поверит в это сейчас?). Единственное, что мне не приходило в голову, и я готов поклясться в этом как и чем угодно, так это то, что эта авария имеет планетарный характер. Кто тогда мог предположить, что через несколько дней слово «Чернобыль» станет известным всему миру? Именно Чернобыль, а не Припять, так как в первые месяцы после аварии наш город в прессе именовался не иначе как «поселок энергетиков», от скромности, небось. А о том, что в этом поселке жило 50 тысяч населения, тогда как в Чернобыле около 16 или 18 тысяч, не помню точно, о том, что это город областного подчинения, все молчали намертво. Как нас и не было вовсе. Для сведения: Припять от станции отделяли три километра плоской, как стол, земли. Чернобыль – шестнадцать, частично засаженной лесом.


   Много позже, в ноябре 1988 года, Ю.Н. Щербак, автор документальной повести «Чернобыль», покажет мне схемы из какого-то зарубежного журнала, как распространялось радиоактивное заражение по планете. 26 апреля это была маленькая точка, потом эта точка примет очертания, похожие на крест, а крест уже начнет расползаться по всему миру, словно метастазы раковой опухоли, захватывая Европу, Китай, Японию, Америку, да практически весь мир, а 26-го…

 

Конец второй части.


© А.Ю. Эсаулов

+
Не спешите закрывать страницу

Вы точно ознакомились со всеми предложениями и акциями нашей компании?