14.07.2020

Летопись мёртвого города (Часть - 3)

Воспоминания Александра Эсаулова 

Часть третья 

   В.А. Леоненко, начальника МСЧ-126, не было. Он находился в бункере, на станции, как и предусмотрено инструкцией, а в больнице командовал Владимир Александрович Печерица, моложавый, обаятельный парень, примерно мой ровесник. Узнав, зачем я пришел, он удивленно спросил:
   – А что вы здесь делать будете?
   – Была бы шея, хомут найдется! По крайней мере в медицинские дела лезть не собираюсь, так что не волнуйтесь.


   События пока словно давали мне время на раскачку, хотя именно этого времени отчаянно не хватало ни у врачей, ни у пожарных, ни у работников станции, но у каждого в этой кутерьме была своя чаша…


Испить свою чашу.


   У КАЖДОГО В ЭТОЙ КУТЕРЬМЕ был свой крест, своя чаша, которую надо было испить до дна.
   Мне пришлось 26 апреля с 5 до 10 утра быть в нашем городском АТП-31015, затем почти двое суток работать с медиками, а 28 и 29-го, уже после эвакуации, работать в самом здании исполкома, и поэтому я не был очевидцем событий, происходивших собственно в исполкоме 26 и 27 апреля: как готовилась и проводилась эвакуация, как размещали эвакуированных по селам, так что писать об этом не буду. Могу сказать лишь одно – забыв о разделении на горкомовских и исполкомовских, эту тяжелую упряжку тянули все одинаково: и горком партии, и исполком, и горком комсомола, а иначе разве сделали бы то, что сделали?


   – Ну что, – спросил меня Печерица, – что сказали на совещании об аварии? Гаманюк приехал?
   Я тоже обратил внимание, что первого секретаря горкома партии А.С. Гаманюка на совещании не было. Это было странно, так как я знал, что его о случившемся известили, и был уверен, что Александр Сергеевич приедет сразу же.
   – Не было его, – ответил я Печерице и подошел к открытому окну, из которого отлично было видно четвертый блок. Блок напоминал большой зуб с выгрызенным кариесом рваным дуплом, над которым вилась слабая струйка сизого дыма. Солнце стояло высоко, и уже крепко, прямо по-летнему, припекало. Было очень душно, и поэтому окна открыли настежь (вот придурки! Это же сколько мы тогда на ровном месте получили?!).


   К моменту моего прихода в больнице было госпитализировано более тридцати человек с лучевыми ожогами разных степеней тяжести. В шесть часов утра умер В. Шашенок – обширные тепловые и лучевые ожоги; чуть полегче, но тоже практически безнадежными были еще двое (фамилии их не помню). Они лежали полностью забинтованные. Ближе к обеду из Москвы добрались к нам московские спецы, врачи Селидовкин и Левицкий. Селидовкин, симпатичный рыжий мужик, после осмотра больных пришел хмурый, строгий и попросил меня срочно связаться с Москвой, достав при этом потертую, замусоленную записную книжку. Как я понял из разговора, беседа велась с кем-то из шестой клиники:
   – Много крайне тяжелых, – говорил он глуховатым голосом, – ожоги сильные, у некоторых на языках отпечатались зубы (это «на языках отпечатались зубы» до сих пор преследует меня, вызывая легкий мороз по коже), сильная рвота, большое количество ожогов на конечностях. Состояние больных усугубляется ожогами тепловыми. Считаю, что больных надо срочно эвакуировать в Москву.
   На другом конце провода что-то спросили, видно, сколько больных он предполагает отправить.
   – Человек двадцать, двадцать пять.
   Голос в трубке, видимо, начал возражать, потому что Селидовкин из обаятельного вдруг превратился в жесткого.
   – Ну так организуйте! – отчеканил он.


   В кабинет вошли двое, совсем молодые парень и девушка, года по двадцать два – двадцать три. Парня звали, кажется, Сергей, а ее Оксана. Оба одеты по молодежной моде во что-то спортивное: кроссовки, джинсы, футболки, в общем, нормальная молодая легкомысленная парочка. Владимир Александрович Печерица вопросительно посмотрел на них.


   – Мы вот тут приехали на отдых, ну и узнали, что авария. Мы врачи оба, может, нужна наша помощь?
   Дальше Печерица быстро выяснил, какие они врачи, что и когда окончили, что Оксана (так звали девушку) молодая мама.
   – Я уже неделю, как грудью не кормлю, – быстро, словно боясь, что Печерица откажет им, заверила она.


   Владимир Александрович переговорил с кем-то из своих и стал рассказывать молодой паре, к кому и в какое отделение им надо обратиться.


   «Вот эти, – думал я, – они не станут зарабатывать на чужом горе, не будут умильно заглядывать в глаза в надежде получить трешку…»
   После некоторых дебатов было принято решение провести в городе йодную профилактику, но когда дело дошло до йодистых препаратов, то оказалось, что их крайне мало и препараты надо где-то искать, проще и быстрее всего в соседних Чернобыльском и Полесском районах. Звонить нужно было тому, кто знал о случившемся, чтобы не болтать много по телефону. Я был уверен, что все разговоры уже пишутся либо слушаются и вполне можно вляпаться в какую-нибудь неприятную историю за разглашение или распространение. С полной уверенностью в благоприятном исходе дела можно было звонить председателям исполкомов или первым секретарям. По неписаным законам зампредам вроде и не положено обращаться напрямую к чужим «первым», но, как говорится, крутое время требует крутых решений.


   Спасибо первым секретарям Чернобыльского и Полесского районов А. Амелькину и Н. Примаченко. Чернобыль дал два с половиной килограмма йодистого калия, а Полесское – девятьсот упаковок сайодина, итого двадцать три тысячи доз. С учетом того, что было в городе, профилактику провели. Конечно, лучше бы ее было сделать пораньше! Оптимально, чтобы дома у каждого, кто проживает рядом с АЭС, были йодистые препараты. Но этого не было. Мало того, их даже не было на складе в достаточном количестве! И никакими нормативами это не было предусмотрено. И, наверное, не предусмотрено и сейчас.
 

Конец третьей части.

 

© А.Ю. Эсаулов