16.07.2020

Летопись мёртвого города (Часть - 4)

Воспоминания Александра Эсаулова 

Часть четвертая

 

День катился к вечеру. Больных становилось все больше и больше. Пришлось принять тяжелое решение: выселить больных из других отделений больницы – хирургии и наркологии. Число госпитализированных перевалило за восемьдесят. Часов в восемь вечера меня вызвали в горком партии к В.Г. Маломужу. Через несколько минут я подбегал к зданию исполкома. Обширная стоянка перед Белым домом была буквально забита легковыми автомобилями: «Волги», уазики, «Жигули», «Москвичи» самых разных цветов и назначений. Тут были и патрульные машины, и машины сопровождения с двумя и тремя мигалками, черные «ГАЗ-31» и «ГАЗ-2410» – машины руководства, в общем, стало понятно, что случилось что-то из ряда вон выходящее.


   На третьем, горкомовском, этаже Белого дома было неожиданно многолюдно. В рекреации группой стояли подполковники, полковники и несколько генералов, которые говорили между собой, часто оглядываясь то на двери приемной, где в кабинете первого секретаря расположился председатель Правительственной комиссии, то на дверь с надписью «Секретарь горкома А.Н. Вишнякова», где еще кто-то заседал. Бросалось в глаза почти полное отсутствие младших офицеров и рядового состава.


   «Кем же генералы и полковники командовать будут?» – подумалось мне. Я открыл такую знакомую мне дверь в кабинет А.С. Гаманюка. На большом столе для заседаний была разложена карта, над которой склонились два офицера в морской форме. Они о чем-то негромко говорили, водя по карте карандашами. За приставным столиком сидел В.Г. Маломуж и что-то писал в дневнике. Возле окна с сигаретой стоял рослый и плотный генерал-полковник с Золотой Звездой Героя Советского Союза на груди. Я бодро переступил порог, но, увидев все это, невольно оробел.


   Задание было предельно ясное – организовать доставку пораженных к самолету, который выделил для этой цели генерал-полковник Иванов. Самолет находился в Борисполе.


   Проходя мимо группы офицеров, стоящих в рекреации, краем уха я услышал слово «эвакуация». Внутри у меня все похолодело, так как слово «пораженные» при этом не упоминалось.
   – Неужели дошло до этого? Да ну, не может быть… Вывезти город – это же не на бумаге… Чепуха какая-то…
   В ресторане, находившемся совсем рядом с Белым домом, гремела свадьба. Сначала кричали «Горько!», а потом протяжно:
   – Ра-а-аз! Два-а-а! Три-и-и!
   В кинотеатре «Прометей» открылись двери и вывалила густая толпа.
   В детское кафе на пристани шли мамы с детьми.
   А под развалинами блока уже был похоронен В. Ходемчук, уже умер В. Шашенок, начали «тяжелеть» некоторые пораженные, уже задумывались об эвакуации, уже… уже… уже…


   Время летело страшно быстро, а дела делались так медленно. Пришли заказанные автобусы – два свежевымытых «Икаруса».
   Пассажиров было не так много – двадцать четыре человека и двое лежачих, для которых была выделена «скорая помощь», но я заказал именно два автобуса. Рейс особый, никаких срывов быть не должно. Я даже похолодел от ужаса, когда представил, что автобус сломался и мы стоим на ночной дороге! Много времени ушло на подготовку документов: заполнялись истории болезней, записывались результаты анализов, оформлялись акты о несчастных случаях и проч., и проч. Подобрали врача и медсестру (фамилии сейчас уже не помню), которые должны были сопровождать этих ребят до самой клиники (забегая вперед, скажу, что их самих потом госпитализируют в эту же клинику). Мне казалось, что все тянут резину, работают недостаточно быстро, медлят, и я постоянно подгонял Владимира Александровича. Совсем недавно он сознался:
   – Знаешь что, Юрьевич, чудом я тебя тогда на фиг не послал, сам не знаю, как и вытерпел, все нервы ты мне вымотал.
Как бы там ни было, но около десяти вечера мы начали погрузку. Больные выходили по одному. Полосатые пижамы, серые землистые лица. Нет шуток, подначек, которые так обычны, когда собираются три десятка мужиков, но нет и жалоб, стонов. Они молчаливы и сосредоточенны. Всё, двадцать четыре. Теперь выносят носилки. Несколько парней в пижамах, молча стоявших у дверей, разом повернули головы. Человек на носилках полностью забинтован. У уголочка рта, прикрепленная кусочком белого пластыря, торчит тоненькая прозрачная трубка. «Кислород», – понял я.
   Носилки несут четверо: двое в белых халатах и двое в пижамах. Несут осторожно, боясь причинить лежащему лишние страдания, а тот без сознания, и это, наверное, к лучшему, потому что он хотя бы не чувствует ту огромную всепоглощающую боль, которая расплылась сейчас по его совсем недавно ладному и здоровому телу.
   Из автобуса вышел худощавый, невысокий парень и, обхватив живот обеими руками, словно его распирало, пошатываясь, пошел прямо на клумбу.
   Схватившись одной рукой за рябину, он вдруг согнулся почти до земли.
   – Ы-е-е-х! – донеслось до меня. Парня рвало с жуткой, неестественной силой. Я подбежал к нему.
   – Помочь?
   Он выпрямился и посмотрел на меня непонимающими темными глазами. Его опять согнуло, и снова послышалось протяжное мучительное «Ы-е-е-х!». Верно, ему стало бы легче, если бы его все-таки вырвало, но было нечем, и только тягучая вязкая струйка поползла с нижней губы.
   Вынесли вторые носилки – те же бинты, та же трубочка у уголка рта. Носилки мягко вкатились в «скорую».
   Перед Копачами нас обогнала специальная машина сопровождения – желтая «Волга» с тремя мигалками на крыше. Я пересел в нее, чтобы иметь доступ к рации, и мы помчались.
   Эфир был наполнен разговорами, правда, все они были односложными: понял, принял, есть, прием. Сержант, так сказать, штурман экипажа, докладывал о каждом пройденном селе. В Иванкове «Волга» остановилась для заправки, автобусы съехали на обочину, открыв дверь, я услышал знакомое страдальческое «Ы-е-е-х!». Этот звук подстегивал сильнее самой лучшей плетки.


   Километров через двадцать после Иванкова встретили длинную, автобусов в тридцать, колонну.
   – Куда это их на ночь глядя несет?
   В эфире заметно прибавилось переговоров, причем появились новые позывные, которые, как я понял, вызвали у моих спутников удивление:
   – Смотри, и этот здесь оказался!
   Впереди показалась длинная цепочка огней.
   Она стремительно приближалась, и наконец яркие лучи фар резанули по глазам. Это была бесконечная колонна автобусов: шли «ЛАЗы», «ЛИАЗы», подпрыгивая куцыми задами, катились «ПАЗы» и «Кубанцы», плавно шли вальяжные «Икарусы» с летящей надписью «Полет» на борту и двухвагонные, с гармошкой посередине. Мы проехали километр, два, три, десять, а колонна все не кончалась и не кончалась.
   – Неужели эвакуация, – вырвалось у меня, неужели дело дошло до этого?
   – Ну, такого я еще не видел, – сказал сержант, обернувшись ко мне, – ох и дела…
   А колонна все шла и шла, и каждая машина сначала брызгала нам в лицо ослепительным пучком света, а потом ударяла в уши мгновенно-коротким «ш-ш-ш-у-х».
   В три или в половине четвертого ночи (или утра) мы приехали. Ночью я не особенно разобрался, но, наверное, это была часть Борис-польского аэродрома, где базировались военные самолеты. Там нас ждал самолет генерала Иванова. Вместе с нами на взлетное поле въехал замполит местного РОВД.
   На мгновение заслонив свет в проеме открытого люка, по трапу сбежал летчик.
   – Вы из Припяти? Долгонько мы вас ждем.
   Подошел врач:
   – Ну что, Александр Юрьевич, будем начинать посадку? Тогда сперва ходячих.
   Длинной молчаливой вереницей поднимались они по трапу. Где-то я читал: «смерть коснулась чела своим крылом». Этих парней она не коснулась, она обожгла странным невидимым огнем, и чем дальше, тем больше проявлялась на их лицах, в походке, движениях, молчании эта страшная печать. Отпечатки зубов на языке… Лучевые ожоги конечностей… Состояние эйфории… Страшный звук «ы-е-е-х»… Они шли по трапу, вроде нормальные живые люди, шли сами, без посторонней помощи, но что-то тревожное и жуткое в своей неумолимости так явственно исходило от них.

 

Конец.

 

© А.Ю. Эсаулов